Импрессионизм давно прописался в уральском городке

Печать

Автор: Павел Большаков Категория: Суханов

Однажды, когда Белый дом в Москве осенью 1993 года взяли в плотное кольцо вооруженная милиция, мне удавалось ненадолго вырываться из бунтующего здания Верховного Совета РФ, чтобы просто подышать мирной жизнью, побродить по улочкам Арбата, поесть и попить кофе на бульварах Москвы. Безнадёга угнетала. В один из серых пасмурных дождливых дней я удалился на старый Арбат и никого там не увидел, кроме одного художника-копииста, который продавал большие полотна французских импрессионистов минувшего века. Картины стояли на асфальте вдоль каменной ограды окутанные полиэтиленом. И вдруг в моём угнетённом сознанием какой-то неизбежной потерей России, вспыхнули десятки солнц. Я неожиданно для себя осознал, что солнечный французский импрессионизм возродился для того, чтобы раскрасить нашу серую будничную жизнь миллионами тёплых мазков. И не важно – понимаешь ты сюжеты, манеру, стилистику далёких парижских салонов, или не принимаешь – жизнь вдруг приобретает смысл. Холодный осенний Арбат выветрился из сознания, и я в тот день долго и заворожено наблюдал искусство солнечных художников Франции.
На душе стало спокойней, захотелось жить и вернуться на Урал, где ждала беременная жена…
Через пять лет я уже сознательно пошёл посмотреть оригиналы французов на выставке из Лувра в Вашингтонской картинной галерее. И это уже не передать словами…
Такое же потрясение у меня случилось на минувшей неделе уже в родном Челябинске, когда с другом-поэтом Володей Курбатовым мы оказались в гостях у местного Третьякова: Николай Перевозчиков много лет собирает и скупает работы уральских талантливых художников. Недавно в газете «Танкоград» я прочитал о том, что к челябинскому коллекционеру вот так же, как мы, приходил русский писатель Захар Прилепин и был поражён творчеством наших земляков. Но про одного он сказал почти пророческую фразу: этот художник принадлежит миру, и я готов организовать его выставку в Нижнем Новгороде. Захара поразили работы художника из Сатки Александра Суханова.
 Меня они тоже восхитили на уровне открытия арбатских работ в роковом 93-м. Пришёл в тот день домой как заворожённый, открыл интернет и прочитал несколько откликов на его творчество.
Да… В своём Отечестве пророков нет. И не то, чтобы к нему были равнодушны. Нет, конечно. Челябинская галерея выставляла его, правда,  с перерывом в четверть века. Художники-коллеги всегда были на его стороне в самые тяжёлые периоды жизни. Его талант оценила и Москва в далёком 65-м, полвека назад, когда вручила диплом на всесоюзном вернисаже. И партийные функционеры активно ненавидели (как будь-то предчувствовали талант вне идеологии?) Суханова, когда в 70-х годах века минувшего гнобили его за стилистику французских импрессионистов, когда запретили его выставлять на выставках. И жена сожгла три тысячи его работ:  ревновала к мольберту? в порыве ненависти к вечной нищете?
…Александр рождён в самом сердце России – в уральском городке Сатка, в красивейшем месте планеты Земля – на территории  национального горного заповедника «Зюраткуль». Потомок купцов – строителей и архитекторов Сатки – появился на свет Божий, чтобы всю жизнь восхищаться окружающим миром древнейших Уральских гор. Он даже не стал учиться в художественном училище гигантского чужого мегаполиса – Свердловска: бросил. Тянуло к своим родным озёрам и лугам, к сиреневым туманам (только в Сатке бывают такие редкие туманы на нашей планете) и к земному раю, который по версии библии называется Иремель…
Вот такой человек в пятом классе на улице старой Сатки увидел настоящего художника с мольбертом. И решил рисовать. В 12 лет уже сделал в школе первую выставку рисунков. И с 12  лет до 70-ти пишет картины на чём придётся: на холсте, бумаге, картоне, на досках и зеркалах, на домотканых половиках и панбархате. Иногда с двух сторон, когда кончается забор и половики…
Порой, кажется, что такой художник будет писать как Репин: если отсохнет одна рука, продолжит – другой.
Почему Суханов не изменяет французскому импрессионизму? Когда б мы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…
Чем больше его угнетала жизнь, тем больше он погружался в палитру радуги, чтобы не сойти с ума от порой агрессивного равнодушия. Его тёзка Александр Грин писал свои «Алые паруса», когда за окном постреволюционного Питера умирали от голода или тифа. Он просто не хотел сойти с ума…
Но есть и более прозаическое объяснение любви к французским солнечным художникам. Тот уличный художник из глубокого детства – будущий народный художник СССР из Уфы тоже восхищался этой манерой письма: это был Борис Домашников. Именно он рекомендовал «гордого внука славян» в Свердловское художественное училище…
Когда в порыве отчаяния Александр Суханов надолго уехал жить на окраину любимого города, он в был в страшной депрессии. Но опять в его жизни появился художник из Златоуста – ценитель его редкого таланта – Юрий Азеев, который однажды приехал к Суханову и с порога скомандовал: "Давай тазик!". Потом расстегнул портфель, и в таз с грохотом посыпались тюбики краски: "По сравнению со Вселенной, ты пацан, начинай все сначала!"
И вновь – писал, писал и писал. С французами его роднит и тематика картин. Для парижан сюжеты в кафе, катание на лодках, пикники на природе, отдых в кругу семьи – это тоже бытовые сценки. В Сатке всё проще, но не менее живописнее: портреты соседей и жены, пейзажи улиц и лугов, озёр и речек. Главные герои его полотен – это обитатели повседневности: коровы и собаки, лошади и полуобнажённые красавицы,  полоскание белья и кормление ребёнка, свадьбы и похороны. Одно твёрдо знал Суханов: нет банальных сюжетов – есть небанальное воплощение.
И он опять искал, экспериментировал: пробовал акварель, карандаш, масло, акриловые краски, мелки. Иногда – от вдохновения, иногда – от нищеты, иногда просто от отчаяния…
Чем хороша провинция? Информация доходит годами и десятилетиями. Русская провинция консервирует всё самое лучшее: любовь к малой родине, восхищение красотой и неистребимое желание увековечить окружающий мир для потомков.
Европа и Америка сто лет спорит – кто из великих лучше (продаётся дороже), кто оригинальней (круче разрушает основы и мораль), кто современнее (прибивает гениталии аж к брусчатке Красной площади). А в Сатке одна вековая проблема: на чём и чем писать. Господь Бог каждый день выставляет в окне новые и новые пейзажи, а у живописца кончаются краски, холст, рамы и терпение…
Вот они – вечные проблемы русской провинции. Почти шекспировские ежедневные трагедии.
А в голове – миллионы композиций и мазков из спектра радуги складываются в потрясающие полотна импрессионизма, который сегодня законсервировался, наверное, только на Урале.
Недавно земляки отметили 70-летие Александра Суханова. Журналисты не балуют его вниманием, но и не забывают. Профессиональное сообщество живописцев приняли его в Союз художников РФ. Коллекционеры часто бывают в гостях и поддерживают семью художника своими покупками картин. Захар Прилепин собирается показать его «городу и миру».
Вроде бы всё сложилось в судьбе чудака из Сатки. Только задаёшься естественным в такой биографии вопросом: почему так поздно пришло признание? Сегодня все мысли художника – о шунтах на сердце, о ногах, которые отказываются подчиняться, о деньгах и о красках, которые так быстро заканчиваются именно у него…
И всё-таки…
Почему мы так равнодушны к талантам? И почему не бережём охранителей нравственной и духовной красоты?
Нет ответа. И, это печально…
Павел БОЛЬШАКОВ, член Союза журналистов РФ
P.S. Из множества картин Александра Суханова перед глазами уже вторую неделю стоит одна: портрет блокадной девочки, которую попросил написать умирающий друг-художник из Златоуста. Он пятилетним ребёнком потерял сестрёнку и пытался всю жизнь вспомнить её лик. А Суханов написал портрет взрослого ребёнка: страдающую, иконообразную девочку – с пронзительным, почти укоряющим взглядом за нашу вечную забывчивость… 
Получилась почти икона, на которую хочется молиться и просить прощения. Каждый день. И это из области ментальности русского человека: просить прощения за грехи, которые сам, возможно, и не совершал. В этом весь Александр Суханов – художник из Сатки.