ЧАЛДОН

Печать

Автор: Шишов К.А. Категория: Суханов

В Сатку меня приглашали давно, обещая устроить «тихую охоту». Грибов там – «косой коси»... Но я всё не ехал, мотивируя занятостью, хотя давно мечтал посмотреть места, где проходил Пугачёв и «пожёг завод со своими людишками, отчего места пришли в полное изнурение», как писали старые книги.

 

Наконец, приятель мой не вынес и прислал за нами машину – вездеходный «газик», шофёр которого, зайдя в дом, показал две книги: «Пугачёвский бунт в Зауралье» и «Описание уральских обычаев».

– Василий Михайлович их вам тамотко даст почитать, – улыбаясь, сказал он и обратился к супруге. – Вам, женщинам, – грибы, а хозяину – книги. Иначе вас не заманишь...

Сатка, действительно, носила следы древней пугачёвской поры: церковь у пруда стояла вплотную к старинным домнам, сделавшись коричневой от времени и окиси колошниковых газов, избы вокруг, сложенные из вековых лиственниц, были даже не обшиты тёсом и скульптурно чернели боками. Добротные ворота под узкими навесами ещё хранили, как встарь, окошечки, на которых, по уральскому обычаю, ставили когда-то хлеб и квас для беглых сибирских людей... И даже склоны вокруг старого города – с остатками пней на десятки вёрст — напоминали те времена, когда делали в Сатке чугун на древесном угле – лучший чугун в России.

Приятель мой всё подготовил отлично. Через пару часов женщины в штормовках и сапогах ушли на болота за черникой с весёлым шофёром, всю дорогу рассказывавшим байки и гарантировавшим по паре вёдер редкостной по нынешним временам ягоды. А я уже сидел возле печки, перелистывая страницы редких книг с ятями и гравюрами...

Странная вещь: книга возле горящей печки возбуждает в нас давно исчезнувшие чувства, и кажется, что вот скрипнет дверь, звякнет кольцо щеколды и войдёт... какой-нибудь стриженный под скобку кержак, ища привычным глазом икону с горящей лампадкой, чтобы перекреститься и начать спор о вере, о земле, о трудном хлебе раскольников...

Дверь, действительно, отворилась. Вошёл коренастый молодой парень с бородкой, в кожаной потёртой куртке и с чертёжным тубусом под мышкой.

– Максимов, художник, – представился он, – вот пришёл познакомиться...

Русые волосы, по-современному длинные и вьющиеся, напоминали и вправду крестьянскую причёску, а скуластое обветренное лицо говорило о долгих часах работы на открытом воздухе.

Я не удивился, ибо приятель обещал мне разные сюрпризы в Сатке, и после сорокапудовых пушек в городском сквере, двухэтажных изб у пруда и живой древней домницы этот человек должен был появиться...

Он развешивал на переносных рейках свои полотна, рисованные на картоне, и по ходу дела пояснял:

– Вообще-то я сейчас на газостанции работаю, а окончил на оформителя училище в Нижнем Тагиле. Так что промышляю и рисую помаленьку...

– А времени хватает?

– А чо... Дом рядом со станцией, на самой окраине. Придёте – покажу: четыре комнаты и сарайки. Дел на работе немного – отрегулировать давление и подать газ. И начальство далеко, и воздух свежий...

На картоне были изображены виды Сатки – те же поразившие меня избы, доменки, потом женщины возле пруда за стиркой, поленницы дров.

Но постепенно отстранённое любование экзотикой сменялось тревожным, щемящим чувством. Краски становились резче, контрастнее, и на картоне, словно вылепленные, вставали образы, а не бытовые зарисовки. Шли портреты стариков – каменщик с мастерком, коновозчик в брезентовом плаще, литейщик с красными от постоянного огня веками... Девушки в коротких цветистых платьях, расширив глаза, жадно всматривались

в своё будущее, положив натруженные, красные от стирки в речной воде руки на голые коленки... Символика простых натюрмортов с деревянной посудой, вышитыми рушниками и домоткаными холстами словно говорила о метаниях автора...

– Вы показывали свои работы профессионалам? – осторожно спросил я.

Он покачал головой:

– Есть у меня художник, почти родственник по дальней линии. Он мне прямо сказал: «Заумью занимаешься, а техники никакой». Я с тех пор к нему ни ногой... Штукарь он – по году вылизывает каждую, а я в день по две-три работы делаю. На чувстве иду. Есть оно – меня аж трясёт тогда, а нет — и месяц сижу, дочке мебель лажу.

– Значит, у вас много работ?

– Сотни три в год набирается.

– Где же вы храните такую уйму?

– А в сарайке на полках. Правда, в прошлом году, когда с женой поссорился, она чуть не половину сожгла, да я и не жалею. Я иначе стал работать, и самому стыдно смотреть было...

– Как же она решилась – сжечь такой труд?

Максимов только рукой махнул.

Мы просидели с ним до вечера. Дымили дешёвыми сигаретами, несколько раз заваривали смородиновый чай, спорили об искусстве, о деталях пугачёвского восстания, о смысле жизни. Мне казалось, что я говорю с одним из тех, которых издавна на Урале нарекли ёмко «чалдон» – очень уж он по-своему всё понимал и упорствовал... И всё же я завидовал ему. Я бы не смог так.

На отшибе... и каждый день... А потом твоими работами растопят печку.

 

Из книги «Иду по земле» (1981)